Татьяна Шереметева
ИСТОРИЯ ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
МОСКВА-РИГА
Фигура – слишком длинная, плечи – слишком узкие. Коричневый то ли плащ, то ли пыльник не по размеру. И кепка, неумело натянутая на нос. Казалось, человек и сам стеснялся своего нелепого вида.
Через минуту Янис уже забыл об этом странном типе. Второй раз он увидел его в Себеже из окна купе. Пассажирам приказали под страхом смерти оставаться на местах. Этот – шел к кордону, окруженный нарядом в зеленых фуражках.
Не повезло бедолаге…
Пограничный пункт являл собой деревянный барак, выкрашенный охрой. Над путями нависали дощатые вышки с часовыми. Колючая проволока уходила за горизонт. Все купе и тамбур опечатали, как только поезд остановился. По вагону раздавались приказы пассажирам. И угрозы. На перроне захлебывались лаем овчарки.
Короткие команды, лязг металлических щупов, простукивание стен. Кого-то высаживали с поезда и вели к бараку с надписью: «Пограничный пункт Себеж».
Наконец, очередь дошла до купе Яниса. Он был готов. Так ему казалось… Команда встать, поднять руки, не шевелиться. Обыск: когда выворачивают карманы, шарят между ног, подмышками, вдоль спины.
– Чемодан.
Это не просьба и не приказ. Называние предмета. Что с этим предметом делать, подозреваемый должен знать сам. Он допустил ошибку. С этим чемоданом Янис обычно возвращался из Риги в Гейдельберг, с ним же путешествовал по Европе. Это был старый надежный друг. Его содержимое вмещало в себя не столько личные вещи Яниса, сколько впечатления, настроения, картинки прежней жизни.
…Утром – радость наступившего дня, нитки серпантинов на альпийских склонах, водопады. Вечером – приятная усталость в ногах и ледяное шампанское. А напротив, за маленьким столиком под белой скатертью, – шляпка, прозрачный шарфик, темные глаза и внимательный взгляд. И ощущение жизни, которой нет конца, и счастья, которое всегда будет с тобой…
Чудесное время – предвоенная Европа. Тогда мы все запоем читали какого-то англичанина. За пять лет до Первой мировой он доказал, что большая война стала экономически абсурдной. Значит – невозможной…
Вещи из чемодана вытряхнули, шелковую подкладку вспороли. Там находилась главная ценность Яниса – университетский диплом.
Смена белья, выстиранного и заштопанного женой, теплые вещи, запасная пара обуви – все это валялось на полу. Искали тайники под полками, прощупывали вещи и перетряхивали книги: сборник стихотворений Рильке и «Фауст» Гёте на немецком языке.
– А это што за иностранщина?
– Это стихи.
– А я почем знаю, што стихи? Немчура проклятая.
– Там слова в столбик написаны. Прозу так не пишут.
– Поговори у меня! Со мной пройдешь. Для выяснения.
Яниса отвели в станционный пункт ГПУ/НКВД.
– Документы! Почему печать не читается? А што вы там, в своей Латвии, делать собираетесь? Может, вам лучше вернуться? Еще раз вякнешь, хайло буржуйское, живо по статье загремишь… на ту же шконку.
Над письменным столом «главного» висел портрет человека в гимнастерке, немного похожего на Дон-Кихота или героя пьес Чехова: аскетичное нервное лицо, большие глаза, чуть заметная улыбка под усами, тонкий клинышек бородки…
Пропахший потом дерматин жесткого вагона. Истерзанный чемодан, изувеченные книги, вещи на заплеванном полу.
Он приник к мутному окну. Поезд дернулся. Скрежет и лязг железа. Состав медленно пополз через нейтральную полосу. Полосатый столб. За ним – Латвия.
Первая остановка – погранпост Зилупе. Вместо красных флагов, портретов вождей и лозунгов, маленькие таблички на латышском и герб: восходящее солнце и три звезды.
Неужели все…
Вежливо, корректно. Конечно, только так и может быть при въезде в цивилизованную страну…
Но почему-то неуверенно и торопливо. Пограничник в знакомой, европейского кроя форме, проверяя документы, поминутно оглядывался на окно купе. Через минуту Янис и сам заметил вдалеке три советских танка. На танках пятнами крови алели звезды…
До Риги оставалось пять часов. Нужно было как-то отвлечься. В вагон-ресторан, несмотря на ранний час, набилось много народу, в основном, военные. Видно, не только Янису понадобилась поддержка алкоголя…
В воздухе стоял дым от дорогих папирос и дешевой махорки. Из кухни шел чад подгоревшего масла. Мутная вода в графинах. Обрывки фраз, густой, вязкий мат.
Лучше уйти. Куда? Опять к вонючим носкам соседа?
Он старался не вглядываться в лица. Погоны, скрип кожаных портупей, запах водки. Все они – из мягких вагонов. «Жесткачи» по ресторанам не ходили, а везли с собой яйца, сало и хлеб.
Ну пусть бы они ели все это. В конце концов, Ольга тоже уложила мне в дорогу сырники и пирог с яблоками. Но зачем они жрут свой лук, причем с таким остервенением, что слезу вышибает не только у них, но и у меня…
Янис ждал недалеко от входа, прислонившись к стенке и оставляя проход свободным. Но никто уходить не торопился. На каждом столе стояли шкалики и селедка.
Минут через пятнадцать он увидел, что ему машут, приглашая за стол.
Одно место освободилось. Грузного мужика взяли под руки и вывели из зала. Впрочем, он был в таком состоянии, что мог этого и не заметить. Удача!
– Благодарю вас. А вашему визави можно только посочувствовать. Надеюсь, он доберется до места без приключений.
Ну вот, наконец-то, можно сесть и устроить изувеченную ногу на «клюке». Приветственная фраза застряла в горле.
Напротив сидел «мальчик для поручений» – бывший слуга старой баронессы. Несколько минут они молча разглядывали друг друга.
Валтер выглядел тощим и сильно поношенным. Зато одежда на нем была совершенно новая. Смешно топорщились манжеты рубашки, еще неспоротыми остались бирки на костюме. Он то и дело поправлял широкий галстук, не зная, как справиться с его концом, чтобы он не ложился на тарелку. Янис сочувственно улыбался. А та нелепая фигура в плаще не по росту – так это же и был Валтер!
Женский бюст у лица – в меру большой и не в меру оголенный. Официантка, наклонившись к Янису и одергивая засаленный фартучек, готовилась принять заказ. По настроению хотелось водки. Причем, хорошую порцию.
– Сто пятьдесят коньяка…
– Икра паюсная в наличии, расстегаи в ассортименте имеются. Что будем заказывать?
– Лимон. Я имею в виду не целый, а нарезанный…
– И все??
– Скорей всего, нет. Я повторю заказ. Чуть позже.
Через минуту перед ним стояли водочный графин и стопка.
– Простите, я просил коньяк…
– Вы слепой, что ли? Вон он там болтается –желтенький. Водка – она же белая.
– Прозрачная?
– Ну да, белая.
– А лимон?
– Только к чаю. Чай заказываем?
– Хорошо. Несите еще чай. И лимон.
Да, эти изыски явно не по времени и месту. Бог с ними. Этот поезд – еще Россия.
Валтер, не отрываясь от еды, продолжал рассматривать бывшего Janis kungs. Ни тот, ни другой не решались начать разговор. Наконец, Янис поднял стопку с коньяком и предложил: «Ну что, мой дорогой старинный друг, выпьем за встречу?»
– Да уж, не думал я вас тут увидеть…
– Что так? Поезд полнехонек, народ едет домой.
– А кто и на работу. Тоже не пустяки.
– Конечно. А вы, Валтер в командировку или к себе? Извините, не могу к вам обращаться на tu, потому только jūs. Если хотите, можем перейти на латышский, для меня это будет радость.
– Не… все забыл. Я в Москве живу, вообще-то. В самом центре.
– Вот сюрприз! И мы с вами ни разу не встретились! Как сложилась ваша жизнь? Чем занимаетесь? Мы расстались так давно, вы были еще подростком.
– Да, давно. Э…. наукой занимаюся. Лекции читаю. Акадэмиком стал. Часы купил, золотые. Зенит. Хотите подержать?
Валтер торопливо расстегнул болтающийся на запястье ремешок.
– Вот. Хотите? Точно, как у вас! Помните?
На руке мелькнула наколка. Часть ее была сведена.
– Конечно… Замечательные часы, хороший экземпляр. Еще со старых времен. Их производят в Le Locle кантон Невшатель. Мои батюшка с матушкой там провели последние годы жизни, дружили с семьей Жоржа Фавра-Жако, владельцем часового дома. А я так и не добрался до них… Знаете ли, война, а потом – революция. Вы воевали?
– А то. «Собирайтесь под латвийскими флагами!» – слыхали?
– Разумеется. Благородное патриотическое движение. Молодец, Валтер! Ваши близкие могут вами гордиться. Вы женаты?
– А то. Жена Лизавета. Красавица. В филармонии на пианине играет. Тоже «из бывших». Я ее так и зову: «Боярыня Лизавета». Дети у меня далеко пойдут. Дочь стихи пишет, поэтом работать будет. А сын – наркомом станет.
– Как интересно… Наркомом чего?
– Да какая разница!
Валтер выпил и сделал новый заказ – бифштекс с яйцом и четыре расстегая. И попросил, пока готовят мясо, принести хлеба. И побольше.
Хмыкнул, шлепнул официантку по заднице и, скрестив руки на груди, откинулся на спинку стула. Он смотрел на Яниса с непонятным тому интересом. Как бы изучал редкое насекомое.
– А вы, Janis kungs, начальником работаете? Или как?
– Увы, успехи мои весьма скромные. Воевал, правда, недолго. На фронте ногу покалечил, поэтому комиссовали. Какое-то время преподавал французский ребятам в ФЗУ. Знаете, их так смешно называют: фабзайцы. Вот с этими фабзайчатами я и упражнялся в терпении. Им на завод идти работать, а я их французскими глаголами мучаю.
Но долго там не продержался. В общем, «печальней нет истории на свете, чем повесть о…» – о моих мытарствах. Но, в конце концов, повезло: меня приютила «Иностранка»!
– Из тамошних? Неужто на своей жилплощади??
– Это Библиотека иностранной литературы. Там я проработал до самого отъезда. И как библиограф имел доступ к бесценным книгам и рукописям. А какие люди со мной вместе работали, вы бы знали! Буду тосковать…
– А жена? Дети-то есть?
– Детей нет. Не получилось. А с женой мы попрощались вчера. Она меня и провожала. Прекрасный человек… Я виноват перед ней.
Валтер оживился:
– Гулял, поди?
– Давайте поговорим о вас. Ваша академическая среда, вероятно, позволяет вам поддерживать знакомства со многими выдающимися людьми нашего времени? С Капицей мы в библиотеке встречались и не раз. Удивительного ума и культуры человек. Вы, конечно, знакомы?
– Ну да, знаю я эту Капицу. Вертихвостка.
– Понятно… Ну, что же, каждый имеет право на свое мнение… А Ландау вам тоже не по нраву? Как женщина или как ученый?
– Да обои. Не люблю я баб в науке, да еще евреек. Нет, ты мне скажи, как тебя не посадили-то? Ты, получается, что, особенный? Всех сажали, а тебя нет?
– Ну почему же… А вас… тоже … не миновало?
– А чего это ты допытываешься? Еще отшмонай меня прям тут, при официантке. Иди сюда, моя хорошая…
Валтер опрокинул в рот очередную стопку «белой».
– Поменьше вопросов задавай, а то быстро у меня пойдешь лес валить. Скажи спасибо, что еще на свободе, колченогий.
В тринадцатом году Лафонтен в Брюсселе доказывал нам, что человечество слишком поумнело, чтобы убивать. Что если собрать все знания мира в одну картотеку, люди перестанут враждовать.
И мы, молодые дураки, аплодировали. Думали: если карточки разложить по ящикам, то и в головах наступит порядок. Пятнадцать миллионов карточек, чтобы остановить пули. А потом пришел четырнадцатый год, и все его картотеки сгорели.
И теперь вот такой Валтер – мой личный Mundaneum – сидит напротив, тычет мне в лицо золотым “Зенитом” и обещает лесоповал…
ИСТОРИЯ ТРИДЦАТАЯ
ДОМ
Из мощных динамиков с хрипом вырывались лозунги, марши, угрозы. Напротив Балтийского вокзала шеренгой выстроились танки.
Янис, оглядываясь, стоял на перроне. У ног – распоротый чемодан. В нем – вещи, собранные с пола. Книги уцелели, но стали инвалидами. «Фауст» от Cotta – этим изданием Янис особенно дорожил: кожаный переплет, золотое тиснение. Его гордость. Купил его у букиниста за большие деньги.
За танками виднелся шпиль церкви Святого Петра. Военные в форме НКВД стояли оцеплением вокруг вокзала. Везде русская речь.
На выходе – еще одна проверка: справка об освобождении и разрешение на выезд. Подписи неразборчивы, печати не читаются, цель приезда непонятна. Еще одно обещание вернуть в ту же камеру. Или куда подальше.
Рига, город мой любимый, ты ли это…
Ему было, куда идти. В нагрудном кармане лежал латунный ключ – ключ от дома, где он родился и вырос.
Сколько раз он мысленно проходил этот путь. Повернуть налево, вглубь Вецриги, мимо Оперы. И домой, на Elizabetes iela.
Любимые места. Запах солярки от танков.
Возле дорогих магазинов с нарядными витринами стояли очереди из красноармейцев. Выходили они, нагруженные свертками и коробками: часы, ткани, парфюмерия, обувь.
У продуктовых лавок толпились рижане. Ни разговоров, ни обычных приветствий. В петлицах у многих – красные банты.
Вот любимый книжный магазин, сюда Янис часто ходил еще гимназистом. Владелец магазина, стоя в витрине, выкладывал на широкие деревянные полки брошюры Ленина и Сталина. Их портреты уже висели выше. Кое-где еще остались томики Ницше и Канта. Но все остальное наследие философской мысли уже лежало у его ног.
А вот и парк «Эспланада».
Верховые прогулки, беседы за чашкой кофе о будущем Европы… Неужели все это было в моей жизни?
Наконец, его дом 10 b на улице Элизабетес. Не так он представлял свою встречу с ним…
Как объяснить тем, кто не видел этот дом, насколько он прекрасен? На верхнем этаже – огромный выступающий балкон с кованой решеткой. Те, кто разбирается в архитектуре, знают: называется он ризалит. Здесь отец Яниса любил выкурить утреннюю сигару, глядя на старую Ригу и высматривая на дорожках парка сына.
Огромное окно открывалось навстречу городу. И миру. Справа и слева – гигантские головы сфинксов. Лазурная керамическая плитка идет по фасаду. Ее так любила мать Яниса… Это был его балкон.
Сейчас он войдет в Parādes ieeja. Он помнит все… Блеск паркета, холод латунных ручек, тяжесть дубовых дверей.
Вестибюль: лепнина, зеркала, ярусные люстры. И терпкий аромат цедры – портье Артурс держал на подзеркальнике вазочку со свежими полосками апельсиновой и лимонной кожуры.
…В лицо ударил знакомый запах. Так пахла коммуналка на Пресне: помоями, нечистотами и хлоркой. В темноте на ажурной решетке лифта смутно белел мятый листок с надписью: «Не работаит».
На свой этаж Янис поднимался долго. Витражи на лестничных пролетах – провалы выбитого стекла, заткнутые подушками или тряпками. Двери в апартаменты исписаны похабными словами. Рядом с квартирой профессора живописи он чуть не вступил в чью-то «сакральную метку».
Чувствительность к запахам – моя пожизненная мука.
На каждом этаже он останавливался передохнуть. «Клюка» на грязном скользком мраморе ступенек была ненадежным помощником.
Вот его дверь… Маленьким, он часто просил няню помочь ему достать до латунной клавиши звонка. Отец собственноручно сделал ему приступочку из красного дерева рядом с дверными наличниками.
Пресвятая Дева Мария, протяни мне руку помощи… Я уже слишком слаб для таких потрясений. Вот же он, этот выступ! Помнишь, как я гордился, когда сам смог дотянуться до клавиши?
Он нащупал в кармане ключ. Когда глаза привыкли к темноте, Янис прочитал на листе фанеры крупную надпись углем: «Временный штаб рабочей гвардии». Пониже то же самое на латышском.
Латунная табличка Zvērināts advokāts P. Kļaviņš была выломана. На темном дереве остались глубокие следы. Янис так и не вынул ключ из кармана. Спускаться вниз было намного труднее.
Последний взгляд на свой балкон: над ним висела огромная маска с широко открытым ртом. Знатоки архитектуры называли ее маской восторга или маской ужаса. Теперь он знал ее точное имя.
