Татьяна Бородина
Недавно, по счастливой случайности, в просторах интернета, я наткнулась на книгу Рема Колхаса «Нью-Йорк вне себя» (Delirious New York, Rem Koolhaas). Она вдохновила меня на сегодняшний материал, хоть и не стала главным героем рассказа. 
Книга на меня, а в конце 70-х на весь цивилизованный мир, произвела эффект разорвавшейся бомбы. Автор стал знаменитостью, а впоследствии был награжден Притцкеровской премией. Биографическую справку о Реме Колхасе ищите в конце текста – она вас впечатлит, поверьте мне.
«Нью-Йорк вне себя» перевернул традиционные представления о развитии и архитектуре городов. Колхас поставил все на свои места, примиряя нас с городской средой, в которой мы живем и которая часто нас бесит, но еще чаще потрясает до восхищения.
Он назвал свою концепцию «Манхэттенизмом», а идеологию города — «культурой перегруженности» (Culture of Congestion). По Колхасу, Манхэттенизм не пытается бороться с невероятной плотностью застройки и населения; напротив, он использует эту тесноту как топливо для создания новых форм жизни, технологий и архитектурных мутаций.
Манхэттен — остров, и изначально был ограничен жесткой прямоугольной сеткой улиц 1811 года: не имея возможности расти вширь, город был обречен на радикальный рост вверх. Колхас считал Манхэттен абсолютно искусственным конструктом, триумфом человеческой воли над естественной средой. Причем его идея ненатуральной, искусственной среды Нью-Йорка касалась всего мегаполиса, но все же особо он выделял один небольшой кусочек города, где идеология искусственности кристаллизовалась впервые. Именно об этом месте мы сегодня и поговорим подробно.
Часть 1. Кони-Айленд. Мир иллюзий на зыбких песках Бруклина.
В истории Нью-Йорка есть один забавный парадокс: самый урбанизированный, вертикальный и безжалостно прагматичный остров на планете — Манхэттен — был задуман не в кабинетах архитекторов и не на чертежных досках градостроителей. Его ДНК была выведена на зыбких песках Бруклина, где океанские волны разбивались о берег Кони-Айленда. Именно здесь Нью-Йорк научился продавать иллюзии.
Кони-Айленд стал первым проектом, в котором дерзость была подчинена чистой и безудержной фантазии и массовому эскапизму: стремлению уйти от скучной, тревожной и тяжелой реальности в мир фантазий и развлечений.
Кони-Айленд начинался прозаично. В конце XIX века это была просто полоска пляжа, куда уставшие от фабричной копоти горожане сбегали в поисках свежего бриза. Но естественная природа Нью-Йорка быстро потерпела фиаско. Песок был слишком горячим, вода — слишком непредсказуемой, а сам процесс отдыха — слишком скучным для зарождающегося индустриального разума.
Колхас: «Кони-Айленд — это инкубатор для мутантной архитектуры Манхэттена… Его стратегия заключается в том, чтобы заменить естественное искусственным: поддельная земля, поддельная природа, поддельная жизнь».
Архитекторам и шоуменам стало ясно: реальность нуждается в радикальном улучшении. Нью-Йорку требовалась «Технология фантастического» — машины по производству эскапизма. Так началось беспрецедентное десятилетие процветания, безумия и градостроительных экспериментов, которое навсегда изменило мировую архитектуру.
Механизация удовольствий (1897–1902)
Первый удар по природе нанес Джордж Тилью, открывший в 1897 году «Стиплчейз-парк» (Steeplechase Park). До него аттракционы представляли собой разрозненные балаганы. Тилью же предложил ньюйоркцам индустриализацию веселья. Парк был обнесен высоким забором, изолировавшим его от неприглядной реальности, а внутри правил бал механизм.
Главным чудом парка стали механические скаковые лошади, двигающиеся по металлическим рельсам. Они дарили посетителям иллюзию безудержной скачки, свободы и ветра в волосах, но на самом деле их траектория была жестко задана стальными путями и законами физики.
Колхас: «Стиплчейз — это торжество машин… Автоматизированная и механизированная инфраструктура, которая программирует поведение толпы, превращая само пребывание в толпе в главный аттракцион».
Здесь впервые была протестирована ключевая доктрина будущего города: управление огромными массами людей. Люди больше не гуляли хаотично — их направляли, взвешивали, кружили и встряхивали на конвейере развлечений. Инфраструктура училась справляться с невиданной плотностью, превращая тесноту из недостатка в главное преимущество.
Архитектура света и чистого вымысла (1903)
Но настоящая революция случилась в 1903 году, когда Фредерик Томпсон и Элмер Данди открыли «Луна-парк» (Luna Park). Если «Стиплчейз» подчинял людей механике, то «Луна-парк» подчинял себе сами законы пространства и времени. Томпсон, архитектор по образованию, ненавидел прямые углы и классическую строгость. Он выстроил лес башен, минаретов и куполов, которые не имели никакого практического назначения, кроме одного — поражать воображение.
Именно здесь была в полной мере реализована «Технология фантастического — аппараты, чья единственная цель заключается в массовом производстве иллюзий».
Сердцем парка был аттракцион «Путешествие на Луну». Зрители садились в сигарообразный космический корабль с крыльями из парусины. Вспышки света, имитация вибрации двигателя, движущиеся панорамы за иллюминаторами — и вот уже сотни людей верили, что покинули Землю. Вернувшись, они гуляли по фальшивым улицам Дели, смотрели на слонов и катались на лодках по искусственным каналам.
Но главным оружием «Луна-парка» стало электричество. 250 000 ламп накаливания обрисовывали контуры зданий в темноте. Днем это были дешевые постройки из папье-маше и штукатурки, но ночью они превращались во дворцы из чистого света.
Колхас: «Луна-парк доказал, что ночь может быть отменена, а архитектура может быть просто сценографией, обманом зрения».
Манхэттен жадно впитывал этот урок: фасад здания не обязан отражать то, что находится внутри. Так зародилась концепция «архитектурной лоботомии» (подробнее об этом — в конце текста).
Апофеоз гордыни и катастрофа (1904–1911)
«Золотое десятилетие» Кони-Айленда достигло своего абсолютного пика в 1904 году с открытием «Дримлэнда» (Dreamland).
Сенатор Уильям Рейнольдс решил переплюнуть хаотичный «Луна-парк», создав парк с претензией на элитарность и тотальный контроль. Дримлэнд был выкрашен в ослепительно белый цвет, символизируя чистоту и порядок. Здесь архитектурная мания величия дошла до сюрреализма.
В Дримлэнде построили свой собственный швейцарский ландшафт, венецианские каналы с гондольерами и — что самое поразительное — Лилипутию, миниатюрный город, населенный тремя сотнями карликов, у которых был свой парламент, пожарная станция и театр. Дримлэнд играл в бога. Он создавал альтернативные миры внутри одного квартала.
Колхас: «Дримлэнд — это лаборатория, в которой урбанизм доведен до предела: каждый квартал — это отдельный герметичный мир».
То, что было сделано в Дримлэнде, феноменально опередило свое время и фактически стало прародителем современного Лас-Вегаса с его страстью к копированию мировых достопримечательностей в миниатюре и созданию замкнутых экосистем развлечений.
Это была прямая репетиция того, что Колхас назовет «вертикальной шизофренией» манхэттенского небоскреба, где на одном этаже может быть бассейн, на другом — офис, а на третьем — сад, и эти миры никогда не пересекаются.
Но у Дримлэнда была и темная сторона — страсть к катастрофам. Главным зрелищем парка стала арена, где дважды в день разыгрывался аттракцион «Пожар на этажах»: настоящее шестиэтажное здание поджигали, из окон выпрыгивали актеры, а настоящие пожарные (нанятые парком) героически их спасали.
Ирония судьбы настигла Кони-Айленд в 1911 году. В ночь перед открытием сезона настоящий пожар вспыхнул в аттракционе «Врата Ада» (Hell Gate). Огонь быстро перекинулся на белые башни из дерева и гипса. Настоящие пожарные расчеты оказались бессильны спасти картонный город. Дримлэнд сгорает дотла за несколько часов.
Колхас: «Катастрофа — это скрытая тема манхэттенизма… Кони-Айленд исчерпал свою миссию лаборатории».
Наследие пепла и сталь мегаполиса (1911–1920)
Сгорел только Дримлэнд. Луна-парк и Стиплчейз продолжали существовать и работать еще десятилетия: Стиплчейз закрылся лишь в 1964 году, а оригинальный Луна-парк — в 1944-м.
Однако 1911 год стал концептуальным водоразделом. Пожар Дримлэнда ознаменовал конец эры диких архитектурных экспериментов на пляже. Десятилетие безграничной фантазии сменилось эпохой прагматизма. Кони-Айленд не умер, но он изменился навсегда.
К 1920 году произошел тектонический сдвиг: в Бруклин протянули линии метро, и билет стал стоить всего пять центов. Началась эра «Никелевой империи» (Nickel Empire). Кони-Айленд перестал быть лабораторией для визионеров и превратился в массовый пляж для миллионов рабочих, иммигрантов и клерков. Искусственная природа парков уступила место огромной, плотной, пульсирующей человеческой массе на дощатом настиле бордвока. Эксперимент был завершен. Все технологии, протестированные на песке, — тотальная электрификация, герметичные миры, лифты, механизация толпы и независимость фасада от интерьера — были собраны, упакованы и перевезены через Ист-Ривер на узкий скалистый остров.
Жизнь за рамками манифеста (1920-е — наши дни)
Теоретики архитектуры теряют интерес к Кони-Айленду в тот момент, когда его новаторские идеи перебираются через пролив и воплощаются в небоскребах Манхэттена. Но история самого острова на этом не заканчивается. Отдав свою созидательную энергию, Кони-Айленд начал новую, драматичную и совершенно самостоятельную жизнь, превратившись из испытательного полигона в пульсирующее народное сердце мегаполиса. По выходным на пляже и знаменитом деревянном променаде (бордвоке) собиралось до миллиона человек. За пять центов можно было купить ставший культовым хот-дог в Nathan’s Famous или прокатиться на карусели. «Культура перегруженности» достигла своего физического максимума — это была пугающая и одновременно завораживающая человеческая масса, искавшая свой собственный, дешевый и доступный эскапизм.
Но в середине XX века над Кони-Айлендом нависла угроза куда более серьезная, чем пожары прошлого. Главный градостроитель Нью-Йорка Роберт Мозес ненавидел этот район от всей души. Для него, адепта прагматичных автомагистралей и строгих линий, безумные парки были рассадником пошлости, грязи и градостроительного хаоса. Бульдозеры Мозеса начали методично уничтожать развлекательную инфраструктуру. На месте фантастических дворцов из папье-маше выросли безликие кирпичные башни жилых комплексов для малоимущих. Мозес пытался «стерилизовать» Кони-Айленд, заменив магию иллюзий на суровую социальную инженерию.
Агония старой эпохи достигла кульминации в 1964 году. Последний великий парк, Стиплчейз, навсегда закрыл свои двери. Землю выкупил девелопер Фред Трамп, чтобы построить высотные дома. Желая не допустить признания парка историческим памятником, Трамп устроил издевательскую вечеринку: гостям раздали кирпичи и предложили собственными руками разбить великолепный Стеклянный павильон Стиплчейза — шедевр архитектуры прошлого века.
Но высотки ему так и не разрешили построить, и на месте легендарного парка на долгие годы остался продуваемый океанскими ветрами пустырь.
Казалось, Кони-Айленд обречен стать депрессивной окраиной. Однако после десятилетий криминального упадка район начал медленно возвращаться к жизни — не по указке чиновников, а благодаря самим ньюйоркцам.
В 1983 году художники и энтузиасты запустили «Парад Русалок» (Mermaid Parade). Этот ежегодный уличный карнавал, воспевающий свободу, абсурд и эстетику старых фрик-шоу, вдохнул в побережье его забытый авангардный дух.
А в 2010 году здесь открылся совершенно новый Луна-парк, вернувший району статус главного городского курорта. Сегодня Кони-Айленд — это живой памятник собственной стойкости. Над пляжем по-прежнему с грохотом проносятся вагонетки по деревянному скелету исторического аттракциона «Циклон», а в небе неспешно вращается вековое Колесо Чудес.
И пусть Манхэттен навсегда забрал себе архитектурную славу, сверкая сталью и стеклом на горизонте, Кони-Айленд сохранил нечто не менее важное. Он остался территорией непокоренной радости, местом, где Нью-Йорк все еще разрешает себе быть странным, неидеальным и абсолютно живым.
Часть 2. Важные нюансы.
Рем Колхас и его видение Нью-Йорка
Манхэттенизм (Manhattanism): Неосознанная архитектурная идеология Нью-Йорка. Вера в то, что экстремальная плотность и перенаселение — это не проблема, которую нужно решать, а величайшее благо и основа для создания новой, беспрецедентной городской культуры.
Культура перегруженности (Culture of Congestion): Идеальное состояние города по Колхасу. Ситуация, когда на ограниченном клочке земли (будь то весь Манхэттен или квартал Кони-Айленда) собирается максимум людей и функций, что провоцирует социальные и архитектурные мутации.
Архитектурная лоботомия (Architectural Lobotomy): Полный разрыв связи между внешним видом здания (фасадом) и его внутренним содержанием. Если в классической архитектуре больница выглядит как больница, то в небоскребе (или павильоне Луна-парка) фасад — это лишь нейтральная оболочка или театральная декорация. Внутри может скрываться абсолютно любая функция. Здание «лоботомируют», отсекая честное отражение внутреннего пространства на фасаде.
Вертикальная шизофрения (Vertical Schizophrenia): Принцип устройства небоскреба. Каждый этаж живет своей абсолютно независимой жизнью, не пересекаясь с другими. На 10-м этаже — строгий офис, на 11-м — тропический сад, на 12-м — спортивный клуб. Миры связывает только шахта лифта, не давая им смешиваться.
Технология фантастического (Technology of the Fantastic): Применение строгих инженерных и промышленных инноваций (стальных каркасов, электрогенераторов, конвейеров) не для утилитарных нужд, а исключительно для массового производства иллюзий, обмана зрения и эскапизма.
Рем Колхас (Rem Koolhaas)
Он не просто звездный архитектор, а один из главных интеллектуалов, визионеров и провокаторов современного урбанизма. Вот несколько ключевых штрихов к его портрету, которые помогут лучше понять оптику, через которую он смотрит на города:
- Журналист и сценарист в прошлом: До того как заняться архитектурой, нидерландец Колхас (родился в 1944 году в Роттердаме) работал журналистом и писал сценарии для кино. Именно поэтому его книги читаются не как сухие академические трактаты, а как захватывающие аналитические эссе с лихо закрученным сюжетом. «Нью-Йорк вне себя» — блестящее тому подтверждение.
- Основатель OMA и лауреат Притцкеровской премии: В 1975 году он основал бюро OMA (Office for Metropolitan Architecture). В 2000 году Колхас получил Притцкеровскую премию — высшую награду, аналог Нобелевской премии в архитектуре. Среди его самых известных и радикальных построек — Штаб-квартира CCTV в Пекине (здание в форме невероятной пространственной петли) и Центральная библиотека Сиэтла.
- Связь с высокой модой и современным искусством: Колхас никогда не ограничивался только проектированием зданий. Его исследовательское подразделение AMO (Architecture Media Organization) занимается социологией, технологиями и медиа, а также десятилетиями сотрудничает с ведущими модными домами. Наиболее известен его творческий союз с Миуччей Прада. Колхас спроектировал знаменитый концептуальный бутик-эпицентр Prada в нью-йоркском Сохо, переосмыслив саму суть пространства для роскошного шопинга, а также создал архитектурный комплекс Fondazione Prada в Милане, который сегодня является одной из самых влиятельных мировых институций в сфере современного искусства.
- Исследователь хаоса: В отличие от многих коллег-модернистов, пытающихся навязать городам строгий, выверенный порядок, Колхас с интересом и восхищением изучает то, что другие считают недостатками. Он исследует перенаселение, стихийный рост мегаполисов и влияние массовой культуры на пространство.
