Татьяна Шереметева
Непроницаемо-черный, горько-сладкий, терпкий. В нем — двадцать четыре компонента, сплетение самых неожиданных трав. Его пьют маленькими глотками, чувствуя согревающий эффект. Он походит на жизнь.
В ней так же переплетено противоречивое и, на первый взгляд, исключающее друг друга. Она горькая и сладкая, густая, переливающаяся множеством смыслов. Иногда — того самого непроницаемо-черного цвета. Но иногда — греет. И ее тоже стоит пригублять осторожно, не торопясь.
В этом романе речь пойдет не о Бальзаме.
А о людях.
Вечно прекрасная Рига и московский двор.
Российские офицеры и Первая мировая.
Дворянство и крестьянство.
Юные бестужевки и сталинский террор.
Подлость и благородство.
Настоящее. Прошлое, которое ближе, чем кажется.
ИСТОРИЯ ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
РИЖСКИЙ БАЛЬЗАМ
10-10
Деньги, в общем-то, были. Но если купить торт, – они закончатся. Просто одномоментно исчезнут в выдвижных ящичках кассы, где разложены купюры разного достоинства и мелочь разных цветов.
…Это был настоящий рождественский торт, исполненный в форме сердца. В центре сердечной композиции розовели кремовые цифры 1982.
Десять и десять. Может, это к счастью?
Купить.
В Москве ей понадобятся пять копеек на метро и пять копеек на автобус.
После мокрой столицы ее родины элегантная, сухая и бесснежная Рига не оставляла сомнений: где-то есть мир, исполненный красоты и достоинства.
А ей всегда казалось, что центр вселенной – это Москва, где жили поколения ее предков.
Соседняя витрина выглядела буднично, но, взглянув на ценники, она поняла: ей – сюда.
Без розочек и рождественских дат – огромный, тяжелый и коричнево-черный… Это был честный, сытный крестьянский хлеб. Во всяком случае, именно так он и назывался.
Таким хлебом можно было накормить целую семью. Наверное, его пекли для тех, кто работал много и тяжело в поле, море или шахте.
А она работала в конторе. В девять пришла, в шесть отползла домой с болью в глазах и спине. Это же не шахта и не поле. Но тоже тяжело.
Это был не хлеб, а настоящий провокатор. Хотелось немедленно отломить горбушку и, сглотнув слюну, вонзить в нее зубы.
Но нельзя. Потому что это подарок ребенку. Он там почти один. С мужем.
Муж – давно уже не муж. Но он обещал ей в эти два дня не напиваться.
А еще там же, среди плетенок, слоеных пирожков и ватрушек, стоял одинокий солдатик в красном мундире и черном кивере – кажется, прямо из сказки Андерсена…
Почему она так любила его сказки? Книжка была большой, с потрепанной обложкой. Когда-то ее читал отец, потом – она, а теперь вот – сын. И это не столько радует, сколько пугает: Гадкий утенок, маленькое обугленное сердце… Она знает: дальше будет больно. Сначала в детстве, а потом во взрослой жизни.
Нужно было спрятать книгу, пока еще сын складывал кубики на ковре. Как Кай в ледяном дворце… Она не успела. А теперь уже поздно. Он тоже учился по ней читать, она тоже стала его любимой. Они вместе прошли этот путь. И вот теперь этот солдатик – почти из сказки. А еще – немного из ее собственной жизни.
Когда по утрам маленький мальчик, которому не повезло родиться ее сыном, собирался в детский сад, он напоминал ей того сказочного… Стойкого…
На самом деле это была шоколадка, завернутая в яркую разноцветную фольгу. Эти прибалты молодцы, умеют делать то, чего в Москве никогда не увидишь. Но только неужели кто-то посмел бы съесть эту беззащитную фигурку? Только не ее Митька.
Это будет ее новогодний подарок: она привезет солдатика и хлеб. Солдатик будет стоять на столе рядом с сахарницей и наблюдать за ними. А они будут пить чай и есть хлеб с маслом. Это же так вкусно! В этот момент она поняла, как сильно проголодалась.
И вот тогда пригодились сэкономленные деньги. Больше всего хотелось купить какую-нибудь булку или ватрушку. Но нет, нельзя – от этого можно поправиться. Тогда пакет молока и творожный сырок. Как же осточертели эти сырки… Два… Нет, все-таки один.
До гостиницы десять минут ходу, в номере можно поесть.
Коллеги по работе, которых почему-то нужно считать своими товарищами, после экскурсии разбрелись по городу в поисках хороших магазинов.
Столица советской Латвии – строгая, таинственная, такая не советская…
Как там? «Ночью, в узких улочках Риги…» Она любила эту песню. И обычно представляла себя, идущей по старинной брусчатке на высоких каблуках и в распахнутом плаще. И вытирающей слезы. Почему слезы, она и сама не знала. Знала только, что причина для них всегда найдется. Например, как будто она только что пережила расставание и понимала, что никто вслед за ней не побежит. Никто не схватит ее за плечо, не развернет и не вопьется в ее рот жадным поцелуем. Но она все равно бы ждала…
И вот она в этом городе, который ближе к свободной жизни, чем к сердцу ее родины Москве.
…Профком организовал бесплатную экскурсию в Ригу – нужно было до конца года «освоить бюджет». Неожиданно и случайно место в группе предложили ей. И она согласилась на два дня забыть о том, как все неважно в ее жизни.
Главное – суметь оторваться от группы сослуживцев. Пройти одной по городу. Без посещений памятников советским военачальникам, когда-то героически освободившим латышский народ от гнета местной буржуазии.
КРУЖКА
Вечер обещал быть. Потому что группа сослуживцев запланировала поход в театр. А она деньги на театр не сдавала – сдавать было нечего. И сейчас она в своем номере будет есть творожный сырок и запивать его молоком.
Господи, почему эта женщина-эльф когда-то написала: «О, одиночество, как твой характер крут»? Одиночество – это прекрасно. Особенно, когда ты с авоськой, где болтается пакет молока, возвращаешься в гостиницу, которая тебе не по чину. И которую хочется называть на заграничный манер «отель».
Никто ее здесь не заметит и не узнает. Она – почти невидимка.
Да, вот она, гостиница «Рига», – высокое и, в общем, безликое здание, не слишком уместное в городе, где старинные дома с черепичными крышами тесно прижаты друг к другу. Но зато в этой бетонной башне есть светлый вестибюль, быстрые лифты и ее одиночный номер.
Ей повезло. Никто не соглашался там поселиться – рядом гудели то ли генераторы, то ли какие-то еще адские машины. А она согласилась. Эта крошечная комнатка на последнем этаже, почти сказочная каморка под крышей, ей сразу понравилась. Там действительно было шумно и тесно. Кресло у стены и кровать – узенькая, но крепкая, именно такая, на которой ей хотелось бы отоспаться.
Это не ее старое раскладное кресло.
Недавно оно отреклось от трех своих шатких конечностей, что вполне можно было приравнять к попытке суицида. Случилось это, вероятно, по причине ушедшей красоты и предательства прежних хозяев, сдавших его в комиссионку. Там в молчаливой тоске пылились диваны, стулья и серванты – брошенные, никому не нужные. Вещи тоже умеют обижаться и плохо переносят предательство.
Но сейчас она здесь, где тепло, а гул голосов в большом холле перекрывают ритмы «Зодиака». И теперь она, наконец-то, поест.
Вот только попросит кружку у тех красивых девиц, которые за красивой стойкой в красивом холле разливают красивые напитки в красивые бокалы. Найдется же у них какая-нибудь чашка?
– У вас в номере стаканы есть, девушка.
Наверное, есть… Наверное, там есть стаканы. А она просто их не заметила… Она в такой гостинице первый раз. И все вокруг, наверное, это понимают. Надо поскорей исчезнуть, раствориться в красках и звуках этой шикарной жизни. И никогда больше о себе не напоминать.
– Будет вам чашка, не переживайте вы так.
Через минуту в ее руках была кружка.
И опять – эта нелепая шапка, огромная, мохнатая, как будто волк на голове свернулся и обернул себя хвостом. Зачем она задала этот дурацкий вопрос?
– Это что, настоящий мех?
– Самый что ни на есть.
– Жалко…
– Что?
– Зверя жалко. Он же живой был…
– Господи, а мне даже в голову не приходило. Действительно, теперь уже жалко. Я же шапку видел, а теперь – зверя…
Глаза – будто неделю не спал, и щетина не пойми что: то ли бороду отращивает, то ли просто не брился. Но когда он водил их группу по городу, слушать его было интересно: и про старый центр Риги, и про Плейшнера, и про Артмане, и про Паулса, и про какую-то Вайкуле. Сказал, что талантливая и красивая, «и скоро вы о ней в вашей Москве узнаете».
Привел их на историческое городское кладбище. Пока они памятники рассматривали, отошел, постоял у какой-то могилы.
– Что-то вы мне не нравитесь.
– Да я и сама себе не очень…
– Да я не в этом смысле. Что-то вы весь день были, как мешком прибитая. Вы ведь в Ригу приехали, в самый прекрасный город: «Ночью, в узких улочках Риги…»
– «…Слышу поступь гулких столетий…»
– Ну вот, совсем другое дело! Оказывается, мы с вами любим одну и ту же песню! «Ноктюрн», между прочим, называется. Помните, как в «Трех тополях» они оба «Нежность» любили? То-то вот! Вы – в Риге, ну и забудьте про все, возрадуйтесь такой возможности. Я вот сколько лет тут живу и нарадоваться не могу. Так сказать… Да, что-то я перебрал насчет «нарадоваться» …
Но все равно: Рига она такая: скрутит тебя и не отпускает. Знаете, а Паулс ведь жутко пил, а сейчас в завязке. Я тоже. Почти. Слушай, давай где-нибудь посидим, поговорим?
– Я, вообще-то, поесть в номере хотела. И мы с вами не переходили на «ты».
– Так давай перейдем! Сейчас к тебе поднимемся, и ты поешь. Я тебе мешать не буду! Люблю смотреть, как голодные девчонки едят. Они, знаешь, в этот момент такие настоящие. И про них можно много узнать.
– Вы и про меня собираетесь узнать тоже?
– Да я про тебя уже все знаю. Хочешь, расскажу?
– Ну допустим.
– Нет, ну не здесь же, на ходу. Да не бойся ты, поди, не первый год замужем. Или не замужем. Неважно. Не буду я к тебе приставать… Поговорить охота.
Длинный, лохматый, носатый. Улыбается, а сам шапку свою в руках мнет. Несчастный, видно, мужик. Беспризорный.
– Хорошо, поверю вам. За чашку спасибо. Вернее, кружку. Хотя какая разница…
РОЖДЕСТВО
Из окна в крошечном номере под крышей здания явственно дуло, а ноги-то у нее промокли. Она повесила его шапку на крючок. От шапки пахло зверем.
– И что ты свое молоко не пьешь?
– Уже не хочу.
– И правильно. Ты в лучшей рижской гостинице наедине с не самым худшим мужиком, честное слово. В такой вечер не молоко нужно пить. Ты помнишь, что сегодня за день? Подожди пять минут, я быстро, мне только вниз сгонять.
Ну хорошо, пусть будет так…
Она подошла к зеркалу, вздохнула и отошла.
Он действительно вернулся быстро. В руках – бумажный сверток.
– Вот что нужно пить в такую холодрыгу. У нас тут Балтия, ветры – не забалуешь. Не то, что у вас.
Керамическая бутылка переливалась шоколадными бликами и, казалось, тихо гордилась нарядной золотой этикеткой.
– Ну что, пробовала такое когда-нибудь? Эх ты, тундра, это же Rīgas Melnais balzams! Рижский бальзам по-вашему – всемирно известная марка.
Было заметно: ему приятно, что она «тундра» и что она никогда этого напитка не пила.
– А меня не развезет? На голодный желудок?
– Так давай, поешь! У тебя же вон хлеба – роту можно накормить.
– Это нельзя. Это подарок. Сыну. И еще вот.
Она вынула из сумки шоколадного солдатика.
– Да… не балуешь ты своего парня. От нас обычно сладости сумками везут: пирожные, тортики разные. А тут – буханка хлеба!
Ох, опять меня не туда занесло. Извини.
Подожди еще пять минут – я быстро!
Он снова исчез и появился через несколько минут с тарелкой в руках. Там лежали два бутерброда, один – с сыром, другой – с вареной колбасой.
– Давай, жуй. Потом будешь рассказывать.
– А что рассказывать? Вы же обо мне уже все знаете…
– О тебе, конечно, знаю, тоже мне, бином Ньютона. А о твоей жизни – нет.
– А вам зачем?
– Я, может, биографом твоим хочу стать – пока это место вакантно.
Белый хлеб был мягким, колбаса с сыром – вкусными. Жаль, что бутербродов только два – она запросто съела бы четыре. Он занимался Бальзамом.
– Неужели никогда не пробовала? Ну ты даешь!
– Слышала, но думала, это лекарство.
– И ты не ошиблась! Лучшее в мире лекарство – помогает от всего!
Горькие травы – как наша жизнь… Давай-давай, доедай! Но не торопись.
Этот напиток требует уважительного отношения. Заедать его нельзя, да и пить нужно по-особенному – лучше из маленьких рюмочек. Но, за неимением оных, бери стакан и зри в корень. В том смысле, что в самую глубь этой посудины. Сегодня, вообще-то, положено пить шампанское, но мы с тобой не будем идти на поводу у красивых традиций. Мы выпьем Рижский бальзам.
Сегодня же Рождественский сочельник! Завтра Рождество – не ваше, наизнанку вывернутое, а настоящее! Его весь мир празднует. У нас оно лютеранское. Ты в Бога веруешь? Ну, ладно, не хочешь, не говори. Хотя тайна исповеди, если что, гарантирована.
Она еще не выпила – а голова уже кружилась. Почему-то напротив нее сидит в кресле совершенно незнакомый мужчина. Пока он водил их группу по городу, она кое-что про него поняла – тоже не бином Ньютона.
Не дурак, знает много, на вопросы отвечает свободно. Русский язык хороший, но акцент заметен. Как бы немножко иностранец. И потому загадочный. Ей даже захотелось тогда спросить его о чем-нибудь умном, и она стала придумывать вопрос. Но задать его постеснялась.
Взрослый, неглупый дядька, а занимается такой ерундой – экскурсии по городу водит. Ему бы где-нибудь в серьезном журнале статьи писать, или в институте преподавать. Образование есть, это очевидно. А работа – какая-то фигня.
– Тебя как зовут?
– Ну вот, наконец-то догадались! Меня зовут Люба… Любовь.
– Ох, как же хорошо тебя зовут! Сейчас все больше Тани да Наташи. А тут – настоящая Любовь!
– А ваше имя Петерис?
– Ну да, Петька по-вашему. Но я люблю больше Петерис. И так вокруг все себя на русский манер переделывают. Смотришь, парень коренной латыш, а женат на русской – у нас это престижно. В финале детей своих Генами да Толями называет. Не люблю. А знаешь, как по-латышски будет Люба? – Mīlestība! Красиво, правда?
Слушай, давай выпьем, самое время, дорогой ты мой дружочек, Любочка, Милестибочка! За Рождество!
И они выпили. Густая терпкая жидкость обволакивала горло и приятно согревала живот.
– Твои тетки в театр вместе с Владом отправились. Сегодня в городе я его подменял. У него утром скандал дома случился, он немножко не в форме был. А сейчас я свободен, ты – тоже. Твои еще не скоро вернутся. Там три действия, плюс антракты, плюс дорога. Да не жмись ты так! Не бойся. Я, понимаешь, сегодня так разволновался – давно по городу не ходил, устал. Ты тоже? Да, я сегодня хорошо вас погонял по центру, штатные эксики обычно так не делают.
– Эксики?
– Это я так экскурсоводов зову.
– А вы не штатный?
– А я, вообще, сейчас не работаю. Выперли – по причине несоответствия требованиям руководства. Пока переводами зарабатываю, пассажиров вожу. Вот, в качестве эксика своих товарищей иногда подменяю. А там посмотрим: мне тут все равно недолго осталось.
Какое ей было до этого дело, она объяснить не сумела бы. Но это была неприятная новость.
– А как же Рига? Вы же ее так любите!
– По Риге буду скучать, это точно. Я уже сейчас скучаю, авансом, так сказать. Но это не отменяет того, что жизнь больше, чем любовь к городу. Жизнь, вообще, больше, чем любовь. Жить можно и без нее – и хорошо жить. Знаешь, хочу уехать, все забыть, задвинуть в темный угол памяти. Как старое сломанное кресло.
У меня девчонка есть, то есть, конечно, уже не девчонка, ну, в общем, одноклассница бывшая. Мы договорились, что как бы поженимся и вместе рванем в Штаты. «Еврейская жена – не роскошь, а средство передвижения», – слыхала? Нехорошо, конечно, но других способов у меня нет. И там я начну свою жизнь еще раз. У меня много чего припасено, идей разных, так что вряд ли пропаду. Но над этим надо работать.
А пока по ночам ваяю докторскую, хотя и кандидатскую еще не защитил. Понимаю, что смешно… Ну ты как, согрелась? Есть еще хочешь?
Конечно, она поела бы еще. А потом еще.
– Нет, спасибо, больше не хочется.
– Тогда давай пить. Вернее, лечиться и друг друга лечить, идет? Просто будем разговаривать и не врать. Можем мы на один вечер это себе позволить?
– Не вопрос. Вы пьющий? А почему хотите все забыть? Вам плохо? У вас дети есть? Вы кто по специальности?
ПАРА ФОРМУЛ
– Уфф… Давай с конца – про специальность. Математик я. Удивительная наука, по сути, самая главная. Вот ты задумывалась когда-либо, что в основе нашего мироздания лежит математика? Конечно, нет, ты же, как все девчонки, наверное, гуманитарий? А между тем, математика – язык Вселенной. Вот такие, брат, дела.
Так что специальность у меня классная. Ею только деньги здесь зарабатывать невозможно. Впрочем, в Советском Союзе, кроме как воровством, нормально зарабатывать довольно трудно. А выперли меня не потому, что дурак. Хотя и дурак тоже.
Чтобы не напрягать твои гуманитарные мозги, извини, ничего плохого не хочу сказать: понимаешь, где математика, там всегда рядом философия. Ну, а где философия, там Бог. Вот ничего не сделаешь и никак эту тему не обойдешь. Веруешь ты или нет, неважно. Конечно, это не о дедушке с белой бородой. Бог – как Автор законов природы, в том числе математических.
Ну вот, эту тему я и развивал. Как мог. А мог я, как оказалось, немало. Кандидатскую накатал. Мне условие поставили: или ты убираешь все, что «порочит», и так далее. Или – свободен. У нас «приставленный» был, они же везде есть. У вас на работе наверняка тоже такой имеется?
– Конечно! Про него все знают, откуда он, и обходят его за семь верст.
– И у нас то же самое. Вот этот человечек с говорящей фамилией Шпынёв все мне доходчиво объяснил. Правда, «начертить пару формул» он в ходе нашей содержательной беседы так и не смог.
«Чтоб я сдох!» – это уж заодно. Чтобы точно цитировать. Чего ты хохочешь, несчастная?
Но перспективы моей бесперспективной кандидатской он описал в красках. Даже что-то про посадку заикнулся с учетом того, что я не только не партийный, но даже не сочувствующий.
В общем, походил я по нашим кабинетам, потратил энное количество денег на шоколадки секретаршам, но там только руками разводили: «Ну ничего сделать не можем, мил человек. Поскольку сам понимаешь: или-или. Да и Москва может не одобрить». Разругался с ними вдрызг и уволился из института. Ладно, забудем. Давай лучше про математику. Есть такая штука, как неодетерминизм. Про стохастические модели что-то слышала? Про Теорию хаоса? Понятно. А Эффект бабочки? Ну же, это ведь так красиво!
Смотри, в двух словах: главное в теории хаоса – чувствительность к начальным условиям. А что такое наша жизнь? Куда ни глянь – сплошной хаос и неразбериха. Представляешь, как это интересно! Про наши начальные условия мы знаем, что ничего не знаем. Какая там абсолютная точность! В нашей жизни никаких абсолютов не бывает вообще.
И что? Предсказать ничего невозможно. Потому не ходи, Люба, к гадалкам и прочим шарлатанам. Нет никакой предсказуемости. Ни у системы, ни у нас. Крохотная неточность экспоненциально увеличивается. И в будущем ломает всю систему. Или нашу жизнь, если по-простому.
Про «экспоненциальный рост» ты, конечно, не врубаешься. Хорошо, давай так: чем больше величина, тем быстрей она начинает разгоняться. Как истерика. Понятно? Ну и умница. Давай еще по пять капель. За математику.
И смотри, вот он, «Эффект бабочки»: ты замуж выходила, но что-то тебе мешало, что-то с самого начала пошло не так. Выпивал, правда, но некритично. И какие-то предчувствия посещали твою светлую – в прямом и переносном смысле – голову.
Теперь представь, твой брак – это некая динамическая система. И небольшая ошибка в ее начале может перевернуть весь финал. Ключевое слово – «может». Теперь чистая абстракция. Не обижайся: то, что на входе было безобидной неточностью, потом пошло вразнос и поломало всю систему – то есть твой брак.
Ваши траектории разошлись. И будут стремиться к абсолюту. Почти идеально. К бесконечному удалению. Но абсолюта не существует! Так что можешь не переживать – полного расхождения не будет. Законы математики великодушны. Хотя и скупы. Ладно, лекция будущего нобелиата на этом закончена.
Давай опять обо мне. Детей нет, жены тоже уже нет. А с Зойкой мы наш глубоко фиктивный брак еще не зарегистрировали. Так что не дергайся.
Главное – определиться с приоритетами. Пока не понимаешь, что тебе самому нужно, идет ломка. А когда понял, что твое, а что чужое, наступает первая фаза счастья. Все чужое сброшено с твоего корабля, ты идешь налегке и правильным курсом. Ты и капитан, и юнга, и боцман. Знаешь, на приличном судне обязательно должен быть кот. Я, кстати, своего здесь оставлять не собираюсь.
Я тут недавно произвел инвентаризацию тех, кто любил меня и тех, кого любил я. И вышло так, что по-настоящему у меня любовь с моим котом. Здесь все ясно, без полутонов и сослагательного наклонения. Я люблю его, он любит меня. А все остальное – прошло, как и не было. И слава богу, скажу я тебе. Меня бог задумал хорошо, но с исполнением вышла накладка. Есть такие незатейливые слова: Место и Время. Слышала, наверное?
У меня проблема с Местом. Я люблю свою страну – конечно, Латвию. Люблю Ригу. Но не могу и не хочу здесь жить. Эта штука «экзистенциальный диссонанс» называется. У нас его все испытывают, только мало кто такие слова знает. Если хочешь, объясню. Нет? Поехали дальше.
И со Временем у меня тоже проблема. Кругом подлость, все по блату, все для своих, все изоврались. Начальство молится на Москву, и «Сатана там правит бал»… Но, с другой стороны, когда у нас в Латвии за последние сорок лет было хорошо? Не было и, наверное, уже не будет.
Но это уже не мой вопрос. Отболело. У меня есть кот, зовут его, кстати, Фибо. Про ряд Фибоначи слышала? А про Золотое сечение? Все понятно: ты безнадежна. Найдешь в лесу шишку, вспомни про Фибоначи – это и есть его ряд. И про меня вспомни. Пожалуйста…
Короче, у меня есть Фибонашка, а на горизонте – Америка. И никаких стихов. Давай по пять капель. Я стану еще добрей и расскажу тебе про стихи.
