Галина Ицкович
интервью с Беллой Риасс
Белла Риасс принадлежит к молодой поросли русскоязычного израильского инди‑рока. Её музыка — это сплав дневниковой интимности и рефлексии в сопровождении напряженного биения добротной аранжировки и минималистичной электроники. Живая эмоция и элементы самоиронии, сочетание прямого высказывания и многозначности естественно, без позы “делают” её песни. Тексты её внимательны к малому: взгляду, движению руки, тени на стене — не с этого ли начинаются наши взаимоотношения с непредсказуемым, по возрастающей недобрым миром? Всё это тянет на художественный метод, и наша с Беллой встреча следует тому же принципу: мы начинаем с малого, но в процессе всё-таки доискиваемся сути.
Подборку поэзии, опубликованной в Elegant New York можно прочитать, нажав здесь.
Галина Ицкович: Белла, Вы израильтянка недавняя, это так?
Белла Риасс: Да, я уехала из России, из Екатеринбурга, в 22-м году летом. По вполне понятным причинам. Вот теперь живу в Хайфе, и вчера была презентация альбома “За кем так несется ветер”, который мы, я, наконец-то выпустила в свет, лет 10 вынашивая идею о том, что музыка и слова могут друг другу очень, очень помогать.
Галина Ицкович: Знаете, за последние 4 года я встретилась с достаточно большим количеством творческих людей, которым задавала один и тот же вопрос, есть ли у вас ощущение цельности жизни, или ваша жизнь разделилась на две половины, на “до” и “после”. Как Ваша творческая жизнь складывается в Израиле, и как это происходило раньше?
Белла Риасс: А творческая жизнь и жизнь вообще — это разные истории, потому что жизнь абсолютно точно разделилась на две части, а вот творчество… Но да, и творческая жизнь разделилась на части. Когда я уезжала в никуда, мне говорили, забудь, в Израиле твое творчество на русском языке никому не нужно, авторская песня никого не волнует, я ехала с ощущением полнейшей трагедии, что теперь я всю жизнь оставшуюся буду писать “в стол” и, в общем, что мои зрители остались где-то “там” или разъехались по миру.
И в какой-то момент я пошла играть на улицу. Ну, потому что бывают моменты, когда поющий человек просто не может не петь. Я начала играть на улице Хайфы, и ко мне начали подходить люди, и таким образом, мы познакомились с менеджером Марком и вообще с половиной Хайфы, которая потом приходили на наши концерты, которые нас рекомендовали. Я случайно нашла музыкантов. До недавнего времени мы играли в таком составе: Валерия Галанская, клавишница, она из Киева с дочкой из-под бомбёжек уезжала в феврале марте 22-го года, а Глеб Лубянский—это гитарист из Москвы. В общем, мы все оказались в Израиле примерно в одно и то же время по одной и той же причине, и нашлись, и единственный среди нас сторожил —это Марк, который здесь, страшно сказать, 35 лет и очень хорошо говорит на иврите, в отличие от нас бессовестных [улыбается], и оказалось, что здесь точно так же есть люди, которым важно и слово, и музыка. Это получилась очень странная 2-я глава, а когда случилось 7-е октября, началась третья.
У нее перехватывает дыхание, и не то, чтобы пепел Клааса стучит в мое сердце, но я узнаю этот перебой дыхания, эту чисто израильскую незаживающую, незакрывшуюся рану.
Белла Риасс: Так получилось, что мы с тогдашним мужем поехали 5-го октября в Словакию к моему дяде, а дети остались здесь, в Израиле и 7-го октября, просыпаясь от того, что у меня телефон переполнен, я пишу стихи “Как вы там”. Писала, пока искала билеты, потому что все полеты у нас отменили, и смогли прилететь в Израиль какими-то там окольными путями. К моменту моего прилета я приехала уже в немножко другом качестве. Потом стихи перевели на чешский, и на иврит. Клип даже по телевидению показывали.
Галина Ицкович: А можно вас попросить прочитать эти стихи?
Белла Риасс: Беда в том, что теперь это песня, мы на неё выпустили клип. Я, конечно, могу прочитать, но буду реветь, так что лучше посмотреть. Клип мы сняли за 0 шекелей 0 долларов, я просто кинула клич по Израилю, что ребята, есть песня, помогите, пожалуйста, её снять.
Галина Ицкович: Мы посмотрим обязательно клип, вставим его как-нибудь. Я не ошибаюсь, сказав, что очень многие мамы, мамы тех ребят, которые оказались на фестивале Нова в день резни, тех, которые в тот момент защищали других детей, были в кибуцах и на границе, а потом воевали и до сих пор воюют, эти мамы что-то сходное прочувствовали? То есть люди идентифицировались с Вашим текстом.
Белла Риасс: После телевидения мне написали не только мамы детей-солдат или жены там, а просто все— как будто весь Израиль писал, написали много всего хорошего. У всех плюс-минус одна история была. У нас беда на расстоянии вытянутой руки, нескольких рукопожатий.
Галина Ицкович: А что насчёт музыки? Вы сами пишете музыку?
Белла Риасс: Не знаю, проклятие это или что, но мне очень часто приходят слова сразу вместе с музыкой,
Галина Ицкович: Но тут Вы сказали, что вы написали текст сначала.
Белла Риасс: Я написала текст и выложила. А в процессе, пока мы искали билеты, придумывали, как прилететь в Израиль, и пока эти стихи в каких-то страшных, стотысячных количествах люди пересылали друг другу, я заметила, что хожу и всю неделю напеваю мелодию. И вдруг понимаю, что это уже песня. Это был сложный момент, потому что люди уже знают эти стихи, какие-то барды начали их петь под свою музыку, а у меня звучит своя. Был страх, что не примут с моей музыкой.
Бывает, я иногда выкладываю стихи в сеть, и какие-то люди начинают, кто без спроса, кто спросив, брать стихи, делать с ними абсолютно непотребные вещи, поэтому я в последнее время ставлю знак авторства и пишу: “Для ИИ брать не надо”.
Галина Ицкович: Вы знаете, я заметила, что Вы говорите о своих песнях почти как о живых существах. А вы давно пишете?
Белла Риасс (улыбается): С детства. Так сложилось. У меня мама юрист, папа режиссер, и я до сих пор помню: ночь, часов 11 или 10 вечера., мама ходит ворчит: «Oтстань от ребенка, ей пора спать». А у нас была большая такая комната, вся в книжных стеллажах. Тогда хорошие книги еще были дефицитом, и с каждой зарплаты папа что-то доставал, покупал, приносил очередную книгу домой и хвастался маме: “Смотри, Танечка, смотри, что я купил!” И вот папа стоит на фоне этих стеллажей и читает мне: “Февраль, достать чернил и плакать… Ты послушай, послушай, как это красиво!” — а я ничего не понимаю, потому что мне лет девять и хочется спать.
Очень обидно, что он не дожил до момента, когда я начала чувствовать, что это такое. Папа умер, я ещё в школе училась.
ГИ: Я пытаюсь представить себе то время, Екатеринбург…
БР: Это бывший Свердловск…
ГИ: Чем был для Вас этот город?
БР: Город суровых бунтарей, я бы сказала. Это же Урал, раньше было место ссылки, и дух такой бунтарский. Там очень много в окрестностях, до сих пор, живет староверов, людей, бежавших от царей, и мне кажется, что в этом плане Екатеринбург чуть более свободный город, чем остальная Россия, не знаю, может и кажется.
ГИ: A Вы бунтарка?
БР: Меня в 19-ом, после протестов, в которых я участвовала, включили в список “ЛОМов”, это лидеры общественного мнения, и мама переживала, звонила мне… Оказалось, что немножко [бунтарка]. Я считаю, что в России ты или имеешь свои собственное мнение, которое готов отстаивать вслух, или… молчишь. А для человека пишущего вынужденное молчание убивает вкус рождающегося на языке слова.
ГИ: Получается, когда у вас появился этот вкус, Вы решили сделать его делом своей жизни — или Вы что-то ещё делали по жизни?
БР: Вообще я закончила юридическую академию, работала юристом, начальником юротдела долгое время. Потому что папа, когда умирал, сказал маме, ни в коем случае, никаким даже боком чтобы я не приближалась к театральному ничему. Я чуть-чуть поучилась в театральном, но решила, что надо ехать в Москву. Приехала, совершенно не подготовившись, ну такая совершенно безалаберная девочка была. Никуда меня не взяли, а в Гнесинку даже мама позвонила и сказала режиссеру, набирающему курс, благо она его знала, чтоб ни в коем случае не брать и она, наверное, сейчас об этом жалеет. Хотя я не думаю, что поступила бы сама. Неважно, суть в том, что я приехала обратно, поступила на юридический, отучилась, и работала, и попутно писала песни.
Как-то раз меня просто нашёл друг в соцсетях, (у меня только родился второй ребенок), говорит: «У меня твоя кассета (я ее ему подарила еще в школе), я ее клеил-клеил, но она порвалась, ты можешь диск записать?» Отвечаю: «Вообще легко». У меня муж был басист, и я периодически подпевала у них в группе, я пришла в студию, договорилась, говорю, Валера, пусти меня на три часа. И так 3 часа песенок на год растянулись. Потому что, когда я пришла петь, меня спросили, чьи это песни, и я такая: «Мои». И тут начали из меня душу вынимать, что “петь надо нормально, не так, как ты”, а потом говорят, а почему бы тебе твой муж не подыграл на басу, а потом пришла клавишница, а потом пришел барабанщик, а потом пришел гитарист… Я совершенно не собиралась создавать группу, она просто сама получилась, вместе с 1-ым альбомом “Разбег”.
ГИ: То есть Вы привлекаете людей. Затягиваете.
БР [смеется]: Я считаю, что мне просто очень сильно везет на людей, которые готовы мне помогать, в итоге готовых участвовать в моих проектах. На тот момент, когда был выпущен первый альбом, я до сих пор не понимаю, что их привлекло, потому что петь я не умела, выступать я не умела, я вообще не понимала, что такое рок-группа.
ГИ: А как вообще у Вас отношения с музыкой складывались, было какое-то формальное музыкальное образование или…?
БР: Да, 3 дня музыкальной школы, потому что на 3-й день, когда мне туда привёл папа, мне сказали, что я похожа на цыганку, у меня губы толстые, и я кудрявая, в общем, цыганка, и я ужасно обиделась, мне было 5 или 6 лет и когда я пришла заплаканная домой и сказала, что меня обозвали цыганкой, папа с мамой рассмеялись и сказали, что это ещё не самое страшное, кем меня обзовут дальше. Вот “жидовка” я услышала после.
ГИ: Вот это прям такое мягкое введение в предмет.
БР: Вот поэтому я изучала всё сама. Постольку, поскольку могла. Но мне очень не хватает музыкального образования классического, потому что, например, я не могу музыкантам написать ноты, то есть я могу им спеть, я могу им написать гармонии, но понотно я не могу до сих пор правильно написать.
ГИ: Наверное, наступает такой момент, когда люди начинают восполнять эти вот недостающие вещи, но самое главное, я думаю, что привлекает в Вашей музыке, это её совершенная независимость и настоящесть.
БР: Вы что имеете в виду, отсутствие принадлежности к какому-то стилю?
ГИ: Отсутствие подражания. Вот скажите, кто Ваши кумиры в жанре, на кого Вы равняетесь?
БР: У меня с кумирами беда: у меня их нет, мне могут понравиться исполнители, но кумиры…
ГИ: Я так и подозревала!
БР: У меня очень высокая претензия к тому, чтобы меня лично трогала музыка, неважно, чтобы кто-то сказал, что это очень круто, если я послушала и решила, что мне не нравится, значит, мне не нравится. Бывает, что нравится несколько строчек, или кусочек мелодии, или аранжировка, но нет такого, что все, что делает какой-то человек, нравится. И надо найти что-то новое, мне нужны новая музыка, стихи, со стихами сложно вообще. Единственное полное совпадение— это Билли Айлиш, когда я её услышала, я пошла рыть её всю музыку, я считаю, что её брат совершенно потрясающий аранжировщик, и она совершенно потрясающий мелодист. То, как она, то есть они, делают музыку—это театр музыки в моем понимании, вот то, что они особенно в 19-м году делали. А остальное всё, что мне нравится, очень не хитовое. “Milky Chance”, Ави Каплан, “Hollow Coves”. На самом деле музыки очень много. “Måneskin” — когда все слушали, я не слушала, а потом увидела, прикольные чуваки, совершенно драйвовые, классные в общем, все очень хорошо.
ГИ: A всё-таки возвращаясь к тому, с чего Вы начали: как складывается Ваша, условно, музыкальная карьера? Вы сейчас исключительно занимаетесь музыкой, песней, группой? Группа —это довольно-таки сложный организм, —или что-то ещё Вы делаете в Израиле?
БР: Пытаюсь заниматьсямаркетингом, SMM, но это не то, чтобы прям очень-очень круто получается, потому что для того, чтобы этим заниматься, нужно знать идеально язык. Ещё я сама монтирую видео, все последние клипы сама монтировала. Есть мысль о том, чтобы перевести тексты либо на английский, либо на иврит, либо на то и на другое, чтобы расширить аудиторию, не только на русскоязычных выступать. То, как это важно, я поняла на улицах Израиля, особенно ещё когда не было войны. Люди останавливаются, садятся, слушают, и я думаю, это точно русские, ну кто же будет слушать, если не понимают, а потом подходят и начинают на иврите или на английском говорить, что очень красиво, спасибо, очень красивая музыка, чья она? А у меня даже табличка стоит “Я пою собственные песни,” – но люди как бы не понимают. Видимо, часто людям не важно понимать слова, они просто слушают голос. Ну, а мысль?
ГИ: Вы себя ощущаете кем: исполнительницей собственных песен, певицей, поэтом?
БР: Скорее я себя чувствую поэтом. И музыкантом. Так вернее.
ГИ: Певицей?
БР: Нет, не люблю почему-то слово “певица”, не знаю, я не очень люблю феминитивы, которые так много используют в последнее время, Вот Цветаева кто? Поэт.
Я поэт-музыкант… не знаю, мне сложно просто переключиться.
ГИ: Так это изменившаяся самоидентификация по сравнению с Вами же до 22-го? Вы выступаете довольно-таки успешно на сегодняшний день, стало ли музыка “карьерой”?
БР: Я думаю, что изменилось внутреннее ощущение, я же в России не могла песнями, музыкой зарабатывать. Там было понимание, что ты занимаешься музыкой в свободное от зарабатывания денег время. Сначала я была юристом, потом ушла в риэлторы, потому что юристом в России… ладно, я не буду сейчас комментировать по этому поводу, но в какой-то момент я поняла, что не хочу тратить свою жизнь на это. А в Израиле сначала оказалось, что, во-первых, я без этого не могу и что я готова играть даже на улице, потому что если я не играю, просто начинаю умирать. И когда ты понимаешь, что ты в любом случае будешь это делать, чтобы оставаться собой, приходит понимание, что именно это —основное дело всей твоей жизни, и после этого ты просто спокойно делаешь все дальше, и каким-то образом это начинает находить отклик. У нас сейчас я не скажу, что весь русскоязычный Израиль нас знает, конечно, нет, но многие уже слышали, вчера половина людей приходили на наш концерт, не знаю, мне кажется, уже в третий или четвертый или пятый раз, а были абсолютно новые, которые приехали из Иерусалима, или порекомендовали знакомые. Сидела в углу компания молодых людей, 2 девушки и парни, и они переводили одному из них с русского на иврит. Девушка переводила ему взахлеб, пытаясь успеть за стихами, очень шумно и весело.
ГИ: Странно спрашивать, как Вы видите то, о чем пишете, но все-таки. Это для Вас что-то исповедальное, или тут нечто, важное Вашим слушателям, гражданская поэзия?
БР: Ну, это, конечно, не личный дневник, но то, что болит. Я думаю, раз Вы пишете, Вы прекрасно понимаете, что оно может трансформироваться в совершенно непредсказуемый образ, и ты просто начинаешь— я не знаю даже, как это сказать правильно — просто начинаешь писать. Далеко не всегда ты пишешь o себе, но ты можешь писать о том, что болит. О том, что болит у людей, которые рядом. О том, что просто в воздухе. Могу сейчас прочитать стихи, одни из последних, которые были написаны, опять же, в Израиле, и я начала с них концерт.
Белла читает стихи, и ее лицо меняется, подсвеченное далеким заревом, а дыхание перехватывает теперь у меня, потому что я слышу, о чем она:
“Давай выкладывай, что там еще стряслось?
Какое пробитие дна сегодня на завтрак?”
ГИ: Белла, ощущение дома возникает после трех с половиной лет в Израилe? Наверное, очень важно перестроиться и не только тематически, но и эстетически тоже?
БР: Мне кажется, что я стала израильтянкой совсем недавно. Сколько истерик, что выдержали мои музыканты…
ГИ: Раз терпят, значит, Вы единомышленники?
БР: Если говорить о том, что мы все хотим делать качественный, профессиональный продукт, то да. В этом мы всегда вместе.
Но при этом все слушаем разную музыку:
Лера, например, любит рок-классику, качественную международную эстраду.
раньше, и которые помогали мне выпускать альбом, тоже все разные: Скрипачка закончила с красным дипломом консерваторию, играла в филармонии, в театре, при этом она очень чувствует мои тексты, очень отзывчива к слову, и, наверное, мы с ней ближе всего в плане музыки. С басистом легко было, часто схоже слышим музыку – есть несколько песен, которые вместе сочинили, a гитарист, например, очень любит тяжёлый металл, а я хоть и почти всеядная, но не переношу тяжелую музыку, поэтому бывало сложновато — и тем не менее,находили точки соприкосновения.
Был смешной случай: у нас в Хайфе очень много кабанов, и я вечером иду по улице и вижу стаю кабанов, думаю: «Господи, что делать, в маленькой аллее их штук 15, страшно.», И тут в плейлисте нахожу “Рамштайн”, включаю на полную, кабанам не понравилось, и я бочком, бочком, пошла. Видимо, они больше любят классику…
А по поводу дома, одна подруга сказала, когда мы виделись: “Tы стала расслабленная, обизраилилась”. Я говорю: “В смысле?” — а она: “У тебя появилась доля здорового пофигизма, когда ты перестаёшь делать трагедию из того, из чeго, наверное, в прошлой жизни ты бы всё-таки сделала трагедию”. А в Израиле, ну, окей, что делать, потому что кому-то ещё гораздо сложнее, тяжелее, и эти люди с тобой рядышком ходят. Особенно мамы, чьи дети служат в боевых войсках. Я бы с ума сходила, точно.
ГИ: Сколько Вашим детям?
БР: Старшая у меня совсем уже взросленькая, она уже и школу закончила, и университет. А младшая в последнем классе, идёт в армию летом.
БР: Вот вчера мне показалось, что я дома, потому что так много всего было тёплого и хорошего на концерте. По тому, как слушают люди, по тому, как они воспринимают, вообще понимаешь, что ты там и в том месте, где ты должна быть. Израиль даёт очень сильное ощущение момента, что ты живёшь здесь и сейчас, завтра может не наступить, и это я поняла, когда в июне мы бегали в убежище три раза за ночь и, каждый раз несясь с [тревожным] чемоданчиком, ты понимаешь, что ты тянешь, что ты теряешь, что после тебя останется, если что? И я очень сильно ускорилась с выпуском aльбома, потому что это очень хорошее напоминание, для чего мы [оказались] в этой жизни, явно не для того, чтобы накопить на турпутевку или новый гаджет.
