Мне повезло на днях побывать в Мет и насладиться выставками, но не столько древними реликвиями и золотом Египта — уверена, вы читали или побывали на выставке  «Божественный Египет» (Divine Egypt), в этих потрясающих залах наполненных древностью, — сколько изысканной тишиной Хелене Шерфбек. Именно ее выставка стала для меня открытием, о котором хочется рассказать.

Выставка называется «Seeing Silence» («Видя тишину», продлится до 5 апреля). Она звучит как вызов шумному Нью-Йорку и роскоши музейных залов. Ее героиня — Хелене Шерфбек (Helene Schjerfbeck), настоящее сокровище скандинавского искусства. Если в двух словах: представьте себе художника, который начал как талантливый реалист XIX века, а закончил как радикальный модернист XX-го, опередивший свое время.

Мы привыкли к тому, что модернизм — это громко. Это манифесты, яркие краски, скандалы. Но Хелене Шерфбек (1862–1946) совершила свою революцию шепотом. На этой выставке зрителя встречает не просто история живописи, а хроника одной человеческой души, которая с пугающей отвагой фиксировала собственную жизнь — от нежности юности до безжалостного распада старости.

Ее часто называют «финской Фридой Кало» из-за физических страданий, повлиявших на искусство, или сравнивают с Эдвардом Мунком за психологизм. Но она гораздо тише, интимнее и, пожалуй, загадочнее.

Вундеркинд с тростью

Чтобы понять Шерфбек, нужно знать одну деталь: в четыре года она упала с лестницы и сломала бедро. В 1860-х это был приговор — она осталась хромой на всю жизнь. Пока другие дети бегали, Хелене сидела у окна с альбомом. Боль и изоляция научили её главному качеству — запредельной наблюдательности.

Она не была деревенской самоучкой. Она училась в школе живописи, стажировалась в Париже у именитых мастеров, копировала великих во Флоренции, выставлялась в Санкт-Петербурге. Она начинала с идеального исторического реализма, где была важна каждая пуговица и игра света. Казалось, её ждет карьера успешной салонной художницы.

Тень матери: Жизнь между мольбертом и кухней

В 1902 году всё изменилось. Хелене с матерью переезжает в тихий городок Хювинкяа. Для критиков это выглядело как конец карьеры, но на деле стало началом её внутренней свободы.

За этим стояла личная драма. Хелене жила в тени своей матери, Ольги — женщины властной и равнодушной к гениальности дочери. Для матери живопись была блажью, отвлекающей от хозяйства. Признанной в Европе художнице часто приходилось откладывать кисти, чтобы мыть полы, а лучшие комнаты в доме отдавались не под мастерскую, а под бытовые нужды.

Парадокс гения в том, что он питается сопротивлением. Мать стала главной моделью Шерфбек. В её портретах нет сентиментальности. Это психологический рентген: мы видим жесткую старую женщину, написанную со смесью страха, уважения и попытки разгадать человека, который дал тебе жизнь, но так и не понял тебя.

«Vogue» в финской глуши

В популярной культуре, Шерфбек часто рисуют как одинокую старушку в глуши. Но это лишь часть правды. Хелене до конца дней оставалась страстной поклонницей моды. Даже живя в бедности, она выписывала французские журналы (такие как Galerie des Modes или ранний Marie Claire) и просила сестру присылать ткани, чтобы перешивать одежду по последним трендам.

Это увлечение напрямую повлияло на её живопись. Шерфбек увидела в модной иллюстрации смелость, которой не хватало классике. Листая журналы, она начинает трансформировать свой стиль: убирает детали, удлиняет шеи, упрощает лица, превращая моделей в стильные, почти плоские силуэты.

Цвета становятся сложными, «пыльными»: пепельно-розовый, глухой серый, оттенки сухой лаванды. Она писала обычных женщин — швей, работниц, служанок — но наделяла их осанкой парижских моделей и достоинством королев.

«Открытие» затворницы и триумф

Вопреки мифам, Шерфбек не умерла в безвестности. Ее «тишина» была громко прервана в 1913 году, когда в её дом постучал амбициозный арт-дилер Йеста Стенман. Увидев работы, сложенные в пыльных углах, он понял, что нашел золото.

В 1917 году Стенман организовал её первую большую выставку. Эффект был разорвавшейся бомбой. Публика, считавшая Шерфбек «дамой из прошлого», была шокирована современностью её новых работ.

Именно Стенман стал катализатором её уникального метода «ремейков». Видя спрос, он просил Хелене найти её старые хиты 1880-х. Но оригиналы были в музеях. Тогда он предложил: «Напишите их снова». И Хелене переписала свои юношеские сюжеты с высоты нового, беспощадного стиля, превратив их в шедевры модернизма.

«Лесничий»: Любовь и предательство

В жизни «отшельницы» была и одна большая, иссушающая любовь — Эйнар Рейтер. Лесничий, писатель и художник, он был моложе Хелене на 19 лет.

Их роман был платоническим, сотканным из тысячи писем. Хелене писала его портреты с восхищением («Моряк»). Но развязка была жестокой: в 1919 году Эйнар уехал в Норвегию и сообщил письмом, что обручился с другой.

Для Шерфбек это стало ударом. Она слегла с нервным срывом. Пережив предательство, она изменилась: из её искусства ушла надежда на внешнее счастье, осталась только концентрация на сути вещей.

Эволюция: Диалог с Эль Греко и Фрески памяти

То, что делает Шерфбек уникальной — это вектор её развития. Большинство художников с возрастом становятся консервативнее. Шерфбек — наоборот. К старости она пришла к стилю, который сегодня напоминает работы Фрэнсиса Бэкона. Она буквально «стирала» лица на холсте, убирая всё лишнее.

На выставке в Met особенно впечатляют её «ремиксы» старых мастеров. Взгляните на ее «Итальянскую головку». Технически это масло, но поверхность напоминает старинную фреску. Шерфбек ненавидела масляный блеск. Она высушивала краски и соскабливала слои, добиваясь эффекта сухой, матовой стены, впитавшей вековую пыль.

Здесь есть и личная ностальгия. Шерфбек обожала Италию, где была в молодости, но больше не могла туда вернуться. Эти «итальянские» портреты, написанные в холодной Финляндии по памяти, этот золотистый свет на картине — это свет её тоски по южному солнцу. В профиле, отвернутом от зрителя, она превращает живую женщину в символ вечности.

Её другой собеседник — Эль Греко. В его удлиненных фигурах она нашла отражение собственной меланхолии. В интерпретациях Шерфбек экспрессия Эль Греко становится тише, но психологически сложнее. Минимум средств — черная линия брови, тень на скуле — и перед нами драма без слов.

Хроника угасания: «Современное memento mori»

Но самое сильное потрясение ждет в финале выставки. Серия автопортретов, создаваемая на протяжении 60 лет. Такого не делал ни один художник.

Во время Второй мировой войны, эвакуированная в Швецию, старая и больная, она оказывается заперта в тесной комнате. У неё не осталось моделей. Только она сама в маленьком зеркале.

Она писала свои автопортреты всю жизнь, но в конце жизни, она превзошла себя. От холста к холсту мы видим, как лицо художницы растворяется. Она применяет технику scraping (соскабливание ножом), оставляя шрамы на холсте. В последних работах 1945 года вместо глаз — черные провалы, вместо рта — жесткая линия.

Это хроника распада плоти, но торжества духа. Это невероятная отвага признания финала и смирения с ним. Как сказал один из критиков: «Она писала свою смерть, глядя ей прямо в глаза».

Одна из причин, почему это нужно увидеть сегодня.

В наши социально-сетевые времена, в эпоху фильтров и бесконечных селфи, а главное,  культа приукрашивания себя и своей действительности, «тишина» Хелене Шерфбек оглушает. Она учит нас тому, что красота может быть в несовершенстве, в потертости, в старении и даже распаде. Выставка в Метрополитен — редкий шанс увидеть своими глазами этот честный взгляд художника на свой мир и самого себя. Что, пожалуй, сложнее всего.

Любопытный факт напоследок

Ее самая известная картина — «Выздоравливающая» (1888). На ней изображен ребенок, сидящий за столом с веточкой зелени в стакане. В свое время критики разгромили картину, назвав ее «слишком эскизной» и «недоделанной». Сегодня этот «эскиз» считается национальным достоянием Финляндии и символом надежды и хрупкости жизни.

Обратите внимание на веточку в стакане. На ней молодые листочки. Это символ самой Хелене. Эта картина — манифест: «Я сломана, но я жива».